Казанцев Александр / Тайна нуля

 - Половине человечества, - нашелся мистер Хьюш. - Я имею в виду, дорогие
 мои леди, что работа сделана наполовину потому, что перезапись надо
 ускорить вдвое.
 
 - Зачем? - удивилась Мэри. - И этой скорости, которой так трудно добиться в
 наших условиях, вполне достаточно, чтобы по одному виду сигналов судить о
 том, что их автор, несомненно, разумное существо.
 
 - Этого мало, почтенные леди. Мало, ибо запись пока сделана не в звуковом
 диапазоне, а надо, чтобы она зазвучала, как голос из космоса.
 
 - Голос из космоса? - обрадовалась Мэри. - О, па, я недаром всегда хотела
 походить на вас! Ведь это вызовет еще большую сенсацию. Какой же у них
 голос, какой?
 
 - О, это нам предстоит услышать, и очень скоро. У меня есть свои
 соображения относительно того, как это сделать, - уже деловым тоном заявил
 профессор.
 
 Обе женщины с нескрываемым восхищением смотрели на него.
 
 Возможно, это был тот редкий случай, когда в их семейном и научном споре
 последнее слово осталось за ним.
 
 ГОЛОС ИЗ КОСМОСА
 
 Когда Надю выписали из "приюта спокойствия" и она приехала домой, мать
 встретила ее на крыльце. Наталья Витальевна молча обняла повисшую у нее на
 шее дочь.
 
 - Ну хватит, хватит, - она гладила вздрагивающую от рыданий Надю. -
 Вернулась живой - это главное.
 
 - Мамочка, милая! Я больше никогда, никогда не буду!
 
 - Никогда? - сквозь выступившие слезы спросила Наталья Витальевна с
 горечью. - Трудно поверить. Разве что поумнеешь и поймешь, что твоя жизнь
 принадлежит не только тебе, но и деду, и маме твоей, которая папу уже
 утратила, а за деда трясется... Кстати, дед твой велел передать, что в
 наказание ты должна его где-то там в парке найти для разговора без
 свидетелей.
 
 - Мамочка! Я ведь знаю, ты добрая-предобрая, а строгостью только
 прикрываешься... для виду. Я тебя поцелую и побегу, а Звездочка с
 Константином Петровичем пусть цветочки дедушкины польют! Или просто подышат
 их ароматом.
 
 - Беги уж! Мы тут как-нибудь до обеда управимся. Обед я заказала на всех,
 скоро привезут.
 
 Надя побежала в парк привычной дорогой. За усадьбой к пруду уходила аллея
 огромных, каждое со своей оградкой, деревьев. Конечно, здесь, на заветной
 скамеечке, и сидел, опершись подбородком о палку, ее дед с самой мягкой
 душой на свете!
 
 - Дедушка! Вот я вас и нашла!
 
 - А я и не прятался. Но велел тебе сюда прийти, чтобы поблагодарить.
 
 - Меня? За что? Я думала, отругать...
 
 - Ругать - это особо. А благодарить за коэффициент масс, введя который в
 формулу, ты показала, что подкоренная величина превращается в единицу и нет
 никакой относительности с нелепыми постулатами. Спасибо тебе.
 
 - Это вам так Бурунов рассказал?
 
 - Да, Константин Петрович, причем с восхищением! Говорит, ты тайну нуля
 открыла: не пустота он вовсе, а следствие реальных действий. Ретроспекция.
 
 - Ну и ну! - покачала головой Надя. - Значит, он вам только про сомножитель
 сказал?
 
 - Разве еще что-нибудь было?
 
 - Было! И в этом самая главная тайна! Я назвала отношение масс
 "коэффициентом любви"...
 
 - Как? Как назвала?
 
 - "Коэффициентом любви", потому что ради своего чувства к Никите хотела с
 помощью этого коэффициента доказать, что звездолет исчезнет в другом
 масштабе времени и Никита ко мне не вернется, а потому не должен улетать.
 
 - Вот так "коэффициент любви", с позволения сказать! - воскликнул, ударяя
 себя по колену, академик. - Да он у тебя "коэффициентом разлуки" стал!
 
 - Почему "коэффициентом разлуки"? - почти сквозь слезы спросила Надя.
 
 - Да потому что ты же сама и показала, как, будучи сомножителем подкоренной
 величины, он допускает любую сверхсветовую скорость движения, при этом
 отношение скоростей все равно умножается на нуль, и весь корень
 превращается в единицу. И это лишь ускорит отлет спасательного звездолета и
 станет еще одним доказательством моей безусловной правоты.
 
 - В том-то и дело, дедушка, что вы правы только наполовину. Об этом вам и
 не сказал профессор Бурунов.
 
 - То есть как это наполовину? - нахмурился академик.
 
 - Вы правы только в том, что нельзя перенести неподвижного наблюдателя с
 большей массы на меньшую, скажем, с земного шара на летящего комара.
 
 - Разумеется. Тебе хвала, что ты это убедительно доказала математически.
 Очевидное труднодоказуемо.
 
 - Но в остальном прав Эйнштейн! Никому не превзойти скорости света, не
 будет у наших звездолетчиков, достигших субсветовой скорости, того же
 масштаба времени, как у нас с вами на Земле, тщетно их ожидающих.
 
 - Это почему же, позвольте узнать? - грозно спросил Виталий Григорьевич,
 тяжело поднимаясь со скамейки.
 
 - Дедушка, милый, не сердитесь на меня. Ничего я еще не доказала. Я только
 хочу ввести свой "коэффициент несчастной любви" не сомножителем, а
 слагаемым, притом со знаком минус.
 
 - Похвальное намерение, - отдуваясь и сердито глядя вслед прошедшим мимо
 женщинам, он снова сел на скамейку. - Стало быть, пока что ты академика
 Зернова еще не раздела в научном плане донага и в Африку не пустила?
 
 - Доказательств против вас у меня нет... пока...
 
 - Пока? - снова нахмурился старый ученый.
 
 - Да, пока... до появления факта, высшего и единственного авторитета в
 науке.
 
 - Мудрые эти слова академика Павлова Ивана Петровича! Мудрые... Нынче
 научные деды для научных внучат неавторитетны. И правильно!
 
 Академик оборвал себя и, привычно опершись подбородком о набалдашник
 прогулочной палки, задумался.